By author

Отрывок из книги Лескова «Очарованный странник»:

«Как же, — спрашиваю, — можно ли, чтобы они друг дружке ее уступили, когда она обоим им так нравится? Этого быть не может».   «Отчего же, — отвечает, — азиаты народ рассудительный и степенный: они рассудят, что зачем напрасно имение терять, и хану Джангару дадут, сколько он просит, а кому коня взять, с общего согласия наперепор пустят».   Я любопытствую:   «Что же, мол, такое это значит: «наперепор».   А тот мне отвечает:   «Нечего спрашивать, смотри, это видеть надо, а оно сейчас начинается».   Смотрю я и вижу, что и Бакшей Отучев и Чепкун Емгурчеев оба будто стишали и у тех своих татар-мировщиков вырываются и оба друг к другу бросились, подбежали и по рукам бьют.   «Сгода!» — дескать, поладили.   И тот то же самое отвечает:   «Сгода: поладили!»   И оба враз с себя и халаты долой, и бешметы, и чевяки сбросили, ситцевые рубахи сняли, и с одних широких полосатых портищах остались, и плюх один против другого, сели на землю, как курохтаны (*18) степные, и сидят.   В первый раз мне этакое диво видеть доводилось, и я смотрю, что дальше будет? А они друг дружке левые руки подали и крепко их держат, ноги растопырили и ими друг дружке следами в следы уперлись и кричат: «Подавай!»   Что такое они себе требуют «подавать», я не предвижу, но те, татарва-то, из кучки отвечают:   «Сейчас, бачка, сейчас».   И вот вышел из этой кучки татарин старый, степенный такой, и держит в руках две здоровые нагайки и сравнял их в руках и кажет всей публике и Чепкуну с Бакшеем: «Глядите, — говорит, — обе штуки ровные».   «Ровные, — кричат татарва, — все мы видим, что благородно сделаны, плети ровные! Пусть садятся и начинают».   А Бакшей и Чепкун так и рвутся, за нагайки хватаются.   Степенный татарин и говорит им: «Подождите», — и сам им эти нагайки подал: одну Чепкуну, а другую Бакшею, да ладошками хлопает тихо, раз, два и три… И только что он в третье хлопнул, как Бакшей стегнет изо всей силы Чепкуна нагайкою через плечо по голой спине, а Чепкун таким самым манером на ответ его. Да и пошли эдак один другого потчевать: в глаза друг другу глядят, ноги в ноги следками упираются и левые руки крепко жмут, а правыми с нагайками порются… Ух, как они знатно поролись! Один хорошо черкнет, а другой еще лучше. Глаза-то у обоих даже выстолбенели и левые руки замерли, а ни тот, ни другой не сдается.   Я спрашиваю у моего знакомца:   «Что же это, мол, у них, стало быть, вроде как господа на дуэль, что ли, выходят?»   «Да, — отвечает, — тоже такой поединок, только это, — говорит, — не насчет чести, а чтобы не расходоваться».   «И что же, — говорю, — они эдак могут друг друга долго сечь?»   «А сколько им, — говорит, — похочется и сколько силы станет».   А те все хлещутся, а в народе за них спор пошел: одни говорят: «Чепкун Бакшея перепорет», — а другие спорят: «Бакшей Чепкуна перебьет», — и кому хочется, об заклад держат — те за Чепкуна, а те за Бакшея, кто на кого больше надеется. Поглядят им с познанием в глаза и в зубы, и на спины посмотрят, и по каким-то приметам понимают, кто надежнее, за того и держат. Человек, с которым я тут разговаривал, тоже из зрителей опытных был и стал сначала за Бакшея держать, а потом говорит:   «Ах, квит, пропал мой двугривенный: Чепкун Бакшея собьет».   А я говорю:   «Почему то знать? Еще, мол, ничего не можно утвердить: оба еще ровно сидят».   А тот мне отвечает:   «Сидят-то, — говорит, — они еще оба ровно, да не одна в них повадка».   «Что же, — говорю, — по моему мнению, Бакшей еще ярче стегает».   «А вот то, — отвечает, — и плохо. Нет, пропал за него мой двугривенный: Чепкун его запорет».   «Что это, — думаю, — такое за диковина: как он непонятно, этот мой знакомец, рассуждает? А ведь он же, — размышляю, — должно быть, в этом деле хорошо понимает практику, когда об заклад бьется!»   И стало мне, знаете, очень любопытно, и я к этому знакомцу пристаю.   «Скажи, — говорю, — милый человек, отчего ты теперь за Бакшея опасаешься?»   А он говорит:   «Экой ты пригородник глупый! ты гляди, — говорит, — какая у Бакшея спина».   Я гляжу: ничего, спина этакая хорошая, мужественная, большая и пухлая, как подушка.   «А видишь, — говорит, — как он бьет?»   Гляжу, и вижу тоже, что бьет яростно, даже глаза на лоб выпялил, и так его как ударит, так сразу до крови и режет.   «Ну, а теперь сообрази, как он нутрем действует?»   «Что же, мол, такое нутрем?» — я вижу одно, что сидит он прямо, и весь рот открыл, и воздух в себя шибко забирает.   А мой знакомец и говорит:   «Вот это-то и худо: спина велика, по ней весь удар просторно ложится; шибко бьет, запыхается, а в открытый рот дышит, он у себя воздухом все нутро пережжет».   «Что же, — спрашиваю, — стало быть, Чепкун надежней?»   «Непременно, — отвечает, — надежнее: видишь, он весь сухой, кости в одной коже держатся, а спиночка у него как лопата коробленая, по ней ни за что по всей удар не падет, а только местечками, а сам он, зри, как Бакшея спрохвала поливает, не частит, а с повадочкой, и плеть сразу не отхватывает, а под нею коже напухать дает. Вон она от этого, спина-то, у Бакшея вся и вздулась и как котел посинела, а крови нет, и вся боль у него теперь в теле стоит, а у Чепкуна на худой спине кожичка как на жареном поросенке трещит, прорывается, и оттого у него вся боль кровью сойдет, и он Бакшея запорет. Понимаешь ты это теперь?»   «Теперь, — говорю, — понимаю, — и точно, тут я всю эту азиатскую практику сразу понял и сильно ею заинтересовался: как в таком случае надо полезнее действовать?»   «А еще самое главное, — указует мой знакомец, — замечай, — говорит, — как этот проклятый Чепкун хорошо мордой такту соблюдает; видишь: стегнет и на ответ сам вытерпит и соразмерно глазами хлопнет, — это легче, чем пялить глаза, как Бакшей пялит, и Чепкун зубы стиснул и губы прикусил, это тоже легче, оттого что в нем через эту замкнутость излишнего горения внутри нет».   Я все эти его любопытные приметы на ум взял и сам вглядываюсь и в Чепкуна и в Бакшея, и все мне стало и самому понятно, что Бакшей непременно свалится, потому что у него уже и глазища совсем обостолопели и губы веревочкой собрались и весь оскал открыли… И точно, глядим, Бакшей еще раз двадцать Чепкуна стеганул, и все раз от разу слабее, да вдруг бряк назад и левую Чепкунову руку выпустил, а своею правою все еще двигает, как будто бьет, но уже без памяти, совсем в обмороке. Ну, тот мой знакомый говорит: «Шабаш: пропал мой двугривенный». Тут все и татары заговорили, поздравляют Чепкуна, кричат:   «Ай, башка Чепкун Емгурчеев, ай, умнай башка — совсем пересек Бакшея, садись — теперь твоя кобыла».   И сам хан Джангар встал с кошмы и похаживает, а сам губами шлепает и тоже говорит:   «Твоя, твоя, Чепкун, кобылица: садись, гони, на ней отдыхай».   Чепкун и встал: кровь струит по спине, а ничего виду болезни не дает, положил кобылице на спину свой халат и бешмет, а сам на нее брюхом вскинулся и таким манером поехал

Реклама


Обновления Twitter

Ошибка: Twitter не ответил. Пожалуйста, подождите несколько минут и обновите эту страницу.

Реклама

%d такие блоггеры, как: